Главная

В раздел Книги

ПОЛЕТ "ГРАЧА"

Полет

Смерть подобралась совсем близко. Наслав свирепый свинцовый дождь, она предупреждала меня: «я здесь, я пришла за тобой». Пусть так. Я уже ничего не мог поделать. Я лежал недвижимо, практически не отличаясь от мертвеца. Парашют полностью так и не раскрылся. Ударом меня размазало по земле словно медузу. Был человек, а стал бесформенной аморфной массой, с перемолотыми костями и разорванными сухожилиями. Огнем горит все тело. Сама мысль о том, чтобы пошевелиться внушает панический ужас. Скорей бы уж попали, и конец! Говорят, из БУРа дырка получается здоровенная. Только одна пуля, и прощай товарищ лейтенант.

Я уж было совсем приготовился к встрече со Всевышним, как вдруг почувствовал, что земная жизнь вцепилась в меня остервенелой цепкой хваткой. И не только вцепилась, а заклинает надрывным мальчишеским голосом: «Потерпи, браток. Мы тебя вытащим. Вот увидишь, что вытащим». Так и есть, десант подоспел. Я поддерживал их с воздуха, и они не остались в долгу.

Плывущим взглядом пытаюсь разглядеть своих спасителей. Двое. Не вижу их лиц, только лоскутья выгоревшего запыленного ХБ. Они ползут с обеих сторон и чуток впереди, волоча меня за обрезанные стропы.

Все происходящее виделось блеклым, затертым в прокате кинофильмом. А я зритель. Сижу в зале и на развитие сюжета повлиять не могу, как бы ни хотел. Да и сам-то сюжет едва доходит до затуманенного сознания. Единственное, что ощущается явственно и реально это боль. Господи, но почему же так больно! Наверняка нет страданий ужаснее этих… Вдруг что-то резко ударило в живот и я понял, что сильно ошибался, существуют муки и пострашнее. Меня словно проткнули толстым раскаленным вертелом… проткнули, а затем стали потрошить и освежевывать. Это было выше человеческих сил, и я заорал во всю глотку.

Душераздирающий вопль оказался лишь плодом моего воображения. Не было у меня сил на такое геройство. На самом деле я лишь отрывисто застонал. Но они услышали.

— Рома, в него попали! Дырка в брюхе. Броник насквозь прошило.

— Я заткну, а то кровью истечет.

Тень заслоняет солнце, кто-то рвет на мне бронежилет. Нет, пацаны, не останавливайтесь! Духи только этого и ждут! Я еще жив, я выдержу! Мой шепот заглушает резкий хлопок. Этот отвратный чавкающий звук. Его я хорошо знаю, его знают все, кто побывал на войне. Это самый страшный звук в мире — звук, рвущейся живой плоти. На меня обрушивается тяжесть. Нет, это не тяжесть паралича, это совсем другое, это тяжесть мертвого тела. Русский парень по имени Рома обнял меня в своем последнем судорожном объятии. На секунду почудилось, что он что-то шепчет… шепчет или плачет. Но это не слова и не слезы, это клокочет кровь. Фонтанируя из смертельной раны, она горячим гейзером хлещет прямо в мое лицо. Хочу отвернуться, но не могу. Тело одеревенело и напрочь отказывается повиноваться. Чтобы не захлебнуться, глотаю густую солоноватую влагу. Ужас мой безграничен. Сейчас я уподобился мерзкому вурдалаку, взахлеб лакающему чужую жизнь. Остановиться невозможно. Крови становится все больше и больше. Я захлебываюсь, я уже не могу дышать, я тону в багровом тягучем океане…

Бр-р-р! Я так резво затряс головой, что вполне мог свернуть себе шею. Опять этот сон, проклятущий сон! Уж более двадцати лет минуло, а он с дьявольским упорством все продолжает возвращать меня на то горное плато, невдалеке от Хоста. И не блекнет, зараза! Даже наоборот. Видения все ярче и отчетливее. Ну, а сегодня вообще… один к одному как в жизни. Ох, не к добру это!

Я потер ладонями опухшую физиономию, пытаясь таким способом избавиться от следов преступления. Какого преступления? Когда находишься на боевом дежурстве, спать вроде как не полагается. Да и мужики будут язвить. Стареет, мол, Куцый. Задрых прямо в раздевалке.

Чтобы окончательно одолеть сонливость, решаю вдохнуть свежего воздуха. Внутри, конечно, прохладней, работает кондиционер, однако порыв пьянящего, напоенного ароматами горных трав ветра, тонизирует не хуже настойки элеутерококка.

Ступив за порог старой аэродромной халупы, я тут же натолкнулся на двух закадычных друзей-товарищей: Николая Доценко, за глаза именуемого Доц, и Женьку Петрунько, широко известного в узких аэродромных кругах как просто Петрик. Два старлея сидели в новенькой, лишь пару дней как оборудованной курилке и за обе щеки уплетали фруктовый компот из НАТОвскоих сухпайков.

— Доброе утро, товарищ подполковник,— Колька Доценко хитро улыбнулся и первый поднялся мне навстречу.

— Вечер уже скоро, почти три по полудню,— я сделал вид, что не понял едкую шуточку и жестом разрешил обоим пилотам сидеть.

Судя по всему, у Доценко было хорошее настроение. Отчего молодого одессита так и подмывало ляпнуть что-нибудь колкое. Естественно ни со зла, а так… обычное иглоукалывание для разжижения застоявшейся от безделья крови. Ну, ничего, мне тоже палец в рот не клади, оттяпаю по самый локоть. А персонально для Колюньки и тема подходящая имеется — употребление внутрь совершенно не предназначенного для этой цели лосьона после бритья. Для него это будет «приятная» неожиданность. Могу на что угодно поспорить, что Доц и не подозревает о существовании свидетеля данного постыдного факта.

Я уже готовился нанести противнику ответный удар, как вдруг взгляд случайно скользнул поверх голов двух желторотых асов и дотянулся до авиа стоянки.

— А этот откуда взялся? — я ткнул пальцем в штатовский «Геркулес». Еще час назад транспортника не было и в помине, а сейчас он вовсю разгружался рядом с нашими «Грачами».

Глядя на самолеты, почему-то подумалось: как метко и остроумно именуют конструкторы свои творения. В американском тяжеловесе действительно было что-то от героев древнего эпоса. А наши «Су-25» со своими короткими тупыми носами и широко растопыренными крыльями и впрямь напоминали стайку суетливых грачей, кружащуюся над свежей, парующей пашней.

— Америкозы приволокли свое барахло,— Петрик отвлек меня от созерцания рукотворных птиц. Он навесом, как заправский баскетболист отправил пустую банку в стоящую неподалеку урну и добавил.— Кстати, они и нашу почту захватили. Видать через Киев перли.

— Мне от почты ни тепло, ни холодно,— я лениво зевнул.— Писать мне уже некому, разве что ЖЭК, РЭС или Горгаз черкнут шифровку с цифрами в три столбца.

— Вам, товарищ подполковник, писать уже некому, а мне еще некому.— Петрик состроил несчастную рожу.

— Ах ты, сирота казанская! Что, родная мать уже не в счет? — Я легонько, по отцовски, съездил его по уху.— Адрес то сообщил? Она перед отлетом просила за тобой приглядывать.

— Виктор Петрович, ну шо вы меня позорите? — Петрик боязливо огляделся по сторонам.— Того и гляди грузиночки из обслуги заметят. Засмеют. Они тут мужское достоинство знаете как почитают! А вы меня, ну прямо как пацана…

— Тебя спрашивают, матери написал? — Я навис над отпрыском моего старого боевого друга как грозовая туча, готовая вот-вот полыхнуть молнией.

— А я… Я ей регулярно звоню,— нашелся старлей.

— Откуда?

— С мобильника,— Петрик начал шерудить в карманах летного комбинезона, как будто и впрямь собирался продемонстрировать список исходящих звонков на своем телефоне.

— Ври больше,— я хмуро покачал головой.— Мобильники здесь больше не ловят. Местные абреки уже две недели как разворовали ретранслятор.

— Спалился, как есть спалился! — Доц громко заржал.

— А ты чего такой веселый? — я переключился на Николая.— Нам что зарплату подняли?

— Есть повод. Светка моя письмо прислала. Тесть с барского плеча свой «Мерс» подарил. Защитнику свободы и демократии от растроганного украинского политика.

— Или на тебе боже, шо мени не гоже,— Петрик не упустил случай отомстить приятелю.— Вы лучше спросите, какого года этот подарочек?

— Ну, двухтысячного. А шо? — Доценко изобразил искреннее непонимание.

— А сейчас, между прочем, уже 2009-й. Улавливаешь суть проблемы? Девять лет! Моторесурс на исходе, а ремонт… Да там каждая гайка по сто баксов! Так что со своей зарплатой можешь смело попрощаться.

— Зато «Мерседес»!

Дети еще, в голове ветер, пороха не нюхали. Я с улыбкой поглядывал, как мои подопечные с пеной у рта спорят о достоинствах и недостатках германской колымаги. А вообще-то автомобили это одна из любимых тем наших сотоварищей. Ну, скажите на милость, о чем еще говорить во время бесконечных часов праздного ожидания? О тачках и о бабах. Правда о бабах разговоров все меньше и меньше. Народ здесь подобрался по большей части женатый, солидный… что летчики, что заботливые няни-механики.

Кстати, а куда этот самый народ подевался? Я огляделся по сторонам. В раздевалке — никого, в комнате отдыха у телевизора — пусто, в курилке — только вот эти два разгильдяя.

— Э, пацаны, а что так тихо кругом? Куда запропали наши доблестные миротворцы?

— Наверху, в центре управления.— Петрик задрал голову и взглядом указал на старую кирпичную башню, нависшую над нами как растрескавшийся горный утес.

— А что там, медом намазано?

— У соседей опять пальба. Наши сидят и слушают их переговоры.— Петрик встал на ноги и стал пригребать свою кучерявую шевелюру.

— А вам, значит, не интересно?

— А чего зря время терять? Вечером за ужином и так все узнаем.— Петрик закрылся ладонью от солнца и покосился в сторону столовой. Физиономия у него при этом была точь в точь как у лиса, наблюдающего за курятником.— Сходить что ли? Есть там одна красотка, Лейла зовут. А… отпустите, дядя Витя?

Что еще за фамильярность на службе! Услышав «дядя Витя», я уже собирался взорваться, но меня отвлек другой не менее кроткий голосок:

— И меня за компанию.— Доценко резво соскочил с лавочки.— Делать все равно нехрен.

— Стоп, орлы! — Я грозно посмотрел на двух приятелей.— А если тревога?

— Да мы в Грузии уже месяц. Вы за это время хоть одну тревогу видели? Нет? Вот то-то и оно! — Петрик невинно улыбнулся.— А, кроме того, если сирена завоет, мы же не в самоволке. До кухни всего метров двести. Уже через пару минут будем в самолетах.

— Ладно, проваливайте. Но только учтите, я вас не видел, и этого разговора у нас не было.

Подымаясь по крутой лестнице башни управления полетами, я ругал себя за проявленную слабость. Хотя с другой стороны, мы не на войне и за спинами у нас совсем не родные города и села. Так что единственный смысл нынешнего грузинского вояжа — это вечно зеленые американские баксы.

Подумав о деньгах, я горько усмехнулся. Теперь все в нашей жизни решают одни только бабки. Хочешь, чтобы в больнице тебя не залечили до смерти — плати. Хочешь, чтобы упавший на голову кирпич суд признал халатностью строительной компании, а не твоей собственной шалостью — плати. Хочешь, чтобы в контрольной работе дважды два равнялось десяти — заплати, и будь уверен, законы математики сделают для тебя исключение. Как это не парадоксально, но даже для того, чтобы попасть на войну, следует сперва кое-кому всучить солидную стопку из портретов все тех же американских президентов. Среди нашего нынешнего контингента, добрая половина проковыляла именно такой унизительной дорожкой. В шутку мы их называем туристы. Купили мол тур в жаркие страны. Петрику тут подфартило, пошел прицепом вслед за мной. А вот Доценко — стопроцентный турист. Однако, что у одного, что у второго, башки на плечах видать нет. Вот засекут их в отлучке… А впрочем если пацаны готовы рискнуть сказочными по украинским меркам зарплатами, то, пусть рискуют. Не маленькие, в самом-то деле.

Чем выше я поднимался по лестнице, тем яснее слышались скрежет, визг и грохот. Радиостанцию завели на громкую связь, и раскаты боя, обильно сдобренные завываниями эфира, теперь гремели на весь центр управления. Серьезная канитель творится там у них, за границей! Это я понял сразу после оглушительного взрыва. На гранату вроде не похоже, скорее минометная мина.

Не один я оказался таким грамотным. Все офицеры, которые набились в центр управления, походили на призраков из потустороннего мира — молчаливые, мрачные, угрюмые, придавленные тяжестью собственного бессилия. Оно и понятно. Это вам ни спектакль, ни какая-нибудь радиопостановка, это настоящий жестокий бой. В нем каждый выстрел, каждый взрыв обрывает чью-то реальную человеческую жизнь.

— Что там у них? — я подсел к дежурному по аэродрому майору Семену Дьякову.

— Полчаса как началось,— Дьяков сидел, вжав голову в плечи. Говорил он очень тихо, нервно заглатывая окончания.— Какая-то крупная банда взяла в оборот российскую пограничную заставу. Может чеченцы, может грузины, те, что из радикалов, может еще кто. На контакт не шли, ультиматумов не выдвигали. Набросились как голодные волки и рвут погранцов на куски.

— Ну и дела! — от удивления мои брови поползли вверх.— Бандиты эти… они чокнутые что ли? Их же мигом накроют.

— Не тот случай,— майор отрицательно покачал головой.— Просчитали все, гады. Застава новая, маленькая, место дислокации — глуше некуда. Так что, если погранцы сами на помощь не позовут, об атаке никто и не узнает.

В этот момент в динамиках так грохнуло, что в башне управления задребезжали стекла.

— Из миномета поливают, как глухонемые. Вот шакалы! — голос начальника взлета майора Гиви Инашеридзе прозвучал как эхо от взрыва.

— Сеня, как думаешь, скоро подмога к пацанам подойдет? — я толкнул Дьякова в плечо.

— Вообще не подойдет,— майор быстро зыркнул на меня и тут же опустил глаза, словно был в чем-то виноват.

— Как не подойдет?!

Я вскрикнул так громко, что все взгляды мигом обратились в мою сторону. Ох, ну и взгляды! Мои коллеги явно знали что-то, что не знал я. Что-то чудовищное, жестокое, неизбежное и непоправимое.

— Ну, вы чего молчите? Языки что ли по проглатывали? — я начал выходить из себя.

— Пограничников никто не слышит,— связист капитан Косенко наконец прервал молчание.— Их основную радиостанцию накрыли первым же залпом.

— А это что? — Я ткнул пальцем в динамик, из которого, не переставая, неслись автоматные очереди.

— Да это, товарищ подполковник, древняя как мир «стопятка»! На равнине добивает до шести километров, а в горах… — Косенко кисло скривился,— а в горах она вообще ни к черту.

— Но мы же почти в сотне и ловим?

— Ловим на аэродромную антенну, в зоне прямой видимости, с до предела выкрученными усилителями.

Связист решительно не желал углубляться в технические тонкости. Больше того он как можно скорее постарался закрыть данную тему, для чего неопределенно заметил:

— Да много есть всякой всячины, с которой нам тут подфартило.

Знаю я этот фарт! Натолкнувшись на мой испытывающий взгляд, Косенко поспешил отвернуться. Капитан всегда прячет глаза и уходит от расспросов. Точно так же, как и оба прапорщика, прибывшие вместе с ним. Таинственные личности. Ни с кем не общаются, а только изо всех сил делают вид, что двадцать четыре часа в сутки усердно качают связь. Но народ не проведешь. Народ здесь бывалый, грамотный и глазастый. Радиоэлектронный шпионаж от обычной связи отличить смогут, тем более, когда намеки на этот деликатный промысел то и дело проскальзывают то тут, то там. Вот, к примеру, антенна наша, после того как эта троица в ней покопалась, творит настоящие чудеса. Мне кажется она теперь не только «стопятку»… она теперь мысли самого радиста вмиг срисует. Да и не только радиста, а и всех вокруг. Вот только от моих мыслей электронику наверняка заклинит. Не веселые у меня сейчас мысли, тяжелые и горькие.

Собственное бессилие казалось невыносимым. Я чувствовал себя подлой скотиной, сволочью и предателем, убийцей детей. Погранцы — это ведь срочники, мальчишки, которых только-только отрвали от мамкиной сиськи. А против них кто? Наемники, матерые волки со всего света. Им резать славянские глотки в настоящий кайф.

— Мы не можем просто так сидеть и ничего не делать! — как ужаленный я вскочил на ноги.

— А что ты предлагаешь? Это другая страна, чужая война.— Голос командира авиа группы подполковника Черного резал слух как отточенная сталь.

— Мы должны… мы должны… — я бешено соображал,— мы должны хотя бы сообщить командованию. Пускай свяжутся с русскими.

— Думаешь, ты один такой умный, а все остальные так… только прикидываются? — Черный раздраженно хмыкнул.— Как только словили передачу, так сразу же и доложили.

— Кому? — Мы с Черным были в одинаковых званиях и в годах почти ровесники, поэтому он не воспринял мой вопрос как наглость и нарушение субординации.

— Генералу Патерсену. Он здесь начальник, командир, царь и бог.

— Американцы! — я скривился от досады.

— Да, американцы,— Черный раздраженно поглядел мне в глаза.— А что ты хотел, чтобы я из-за очередной пальбы на границе звонил в Киев?

— Но американцы и пальцем не пошевелят…

— Тихо! — Косенко, колдовавший у радиостанции, поднял вверх руку.— Кажется, опять пришел в себя.

Кроме скрежета эфира и многоголосой какофонии выстрелов вроде ничего не было слышно.

— Кто пришел в себя? — я нашел глазами Дьякова, моего верного гида в запутанном лабиринте событий.

— Связист с заставы,— Семен почти шептал. Навострив уши, он сам впитывал каждый звук.— Ты думаешь, откуда нам известно про бой? Радист сперва передавал как очумелый, а затем его подстрелили. Серьезно видать зацепило. Но парень оказался смекалистый. Поджал чем-то тангенту. Вот рация и молотит без устали на передачу. Сам-то он едва живой, сознание постоянно теряет. Когда придет в себя, лепечет бог весть что в эфир, когда вырубается, только одну пальбу и слыхать.

Я на секунду представил себе кромешный ад боя и фигурку солдата, скорчившегося на полу насквозь простреливаемого дома. Вот он лежит среди битых кирпичей в липкой красной луже и как самую огромную ценность прижимает к себе старенькую потертую «стопятку». От потери крови у парня темно в глазах, на душе смертный ужас и мрак. Что должен говорить этот мальчик, находясь на самом краю жизни? Звать маму… любимую девушку?

— Черныш лапу поранил. Хотел перевязать, а он не дается…

Тихий шепот прозвучал на фоне хрипа и визга радиопомех. Услышав его, у меня потемнело в глазах. Это тот самый голос! Я не мог забыть его! Это он уже много лет твердит в моих снах одно и тоже: «Потерпи, браток. Мы тебя вытащим». Но не может быть! Десантник Рома погиб. Принял пулю, предназначенную мне, и навечно остался лежать среди бездушных угрюмых камней южного Афганистана. Но этот голос…

— Мама, не уходи, не бросай меня… ты не узнала меня… это я, твой Артем.

Ну, это уже слишком! Это выше моих сил! Я встал и пошел. В ушах колокольный звон, сердце выпрыгивает из груди, глаза застилает холодная испарина. Я плохо соображал и плохо контролировал себя. Единственное, что доходило до взбудораженного мозга, так это нарастающий ритм шагов — все быстрее и быстрее. Сперва я шкандыбал на заплетающихся ногах, затем трусил мелкой рысцой, а вскоре уже мчался как контуженый спринтер. Падал, поднимался и снова бежал. Ноги сами несли меня неведомо куда.

Хотя нет, вру… Я знал куда бегу и понимал для чего. Что касается всех прочих мыслишек, перепугано мечущихся в клокочущем сером веществе, то их я заткнул подальше, куда-то аж под самый мозжечок. Они не должны всплыть, не должны путаться и шаркаться среди инстинктов воина, вышедшего на тропу войны, не должны расшатывать и разжижать волю. Иначе можно дрогнуть, скурвиться, струсить и сдаться. Своя шкура ведь всегда дороже…

Вот она гниль! Когда это было, чтобы свое личное меленькое подлое благополучие мы ставили выше жизней наших братьев? Никогда! Сам погибай, а товарища выручай — старый лозунг из далекого пионерского детства. Наивно, банально… Но только не для гвардии подполковника Виктора Куцего!

Как пантера я прыгнул на лестницу, приставленную к борту моего «Су-25». Колебаний больше нет! Я очистился от них, словно от ереси и скверни. В душе остался лишь страх. Нет, не за себя. За них — за пацанов с российской заставы. А вдруг не успею? Погранцы полягут все до одного. Мстить за погибших — дело бесспорно благородное, вот только этим самым погибшим твое благородство уже глубоко до задницы!

Оказавшись в кабине, я оттолкнул лестницу. Грохот ее падения стал гонгом. Первый раунд. Адреналин тут же звезданул в голову и придушил страх и неуверенность. На их месте начали вырисовываться две другие мрачные и угрюмые тени — гнев и неутолимое, неистребимое желание мстить. За незнакомого умирающего радиста. За десантника Рому. За смерть тысяч молодых парней, которых в кровавую кашу перемололи глупые несуразные войны и войнушки. За судьбы моих братьев по оружию, униженных, раздавленных, выброшенных на обочину жизни. За весь тот бардак и хаос, терзающий одну шестую часть суши, которую когда-то мы гордо именовали Родиной.

Высоту я набрал резко, заставляя своего «конька-горбунка» мчаться прямо на солнце. Девяносто километров — это пустяк для боевого самолета. До границы я доберусь меньше чем за десять минут.

Радио лишь попробовало пискнуть: «Семерка, срочно на связь…», и я его тут же вырубил. Так спокойней. И для меня, никто не каркает под руку, и для тех, кто остался на аэродроме. Нет связи, ну что ж тут поделаешь?

Совершив крутой разворот, лег на курс. Хотя бороздить грузинское небо нам доводилось нечасто, однако, даже этих редких полетов мне хватило, чтобы запомнить местность. На карту взглянул лишь один раз, да и то только для того, чтобы точно определить место положение российской заставы, а вся остальная ориентация — только на глаз. Может для кого-то горы все одинаковые, а для меня каждая из них имеет свое собственное лицо. Вон та, слева по курсу, похожа на сгорбившегося старика, за ней купол циркового шатра, а путь мой лежит к самому краю горизонта, туда, где вздымается крутая шея горячего арабского скакуна.

Все-таки люблю я горы! Родился и вырос среди ровных как стол таврийских степей, а в душе оказался истинным горцем. Меня-то и в Грузию взяли легко, даже не смотря на возраст. В штабе округа так и сказали: «Летите, Виктор Петрович, мало у кого есть ваш опыт боевых действий в горных районах». Да уж, эти горы… чарующие и завораживающие в мирное время, предательские и смертоносные когда на их склонах бушует война.

Поддавшись искушению взглянуть вниз, я наклонил самолет. Под крылом горные луга, покрытые лесом склоны, серебристый блеск речушек и родников. Красота! Первозданная природа, как будто в мире и не существует всесокрушающей и все низвергающей силы, именуемой человечеством. А впрочем, нет! Вон это самое человечество бредет по узкой горной тропе. Караван — десяток груженых лошадей, а сзади два джипа. Стоп, неужели?! Какая знакомая картина! Видывал я такие караваны. Чтобы ближе разглядеть, бросаю машину в крутое пике. Всего на полусотне метров выравниваюсь и прохожу по самым головам мирных торговцев. Мирных? Заметив пулемет на крыше одного из «Нисанов» и автоматы в руках у погонщиков, я понял, что сильно ошибся. Так и есть, здесь торгуют смертью. В мешках наверняка дурь, и прут они ее… А куда же они ее прут? Куда ведет эта тропа? Неожиданная догадка сбила дыхание, словно хорошенький удар под дых. Граница! Караван идет к российской границе! Курс параллелен моему. Выходит, и пункт назначения у нас один и тот же — объятая пламенем пограничная застава.

Вот оно! Все понятно! Все сходится! Во всей этой заварухе нет ни грамма политики. Просто кому-то смерть как захотелось осчастливить российских потребителей тонной высококачественной восточной наркоты. Сделка в миллионы долларов! Что по сравнению с ней жизни полусотни мальчишек, грудью вставших на заветной золотоносной тропе?

Успевший было утихнуть гнев, вновь взорвался с силой ядерного заряда. Криминал! И здесь грязный, наглый и развязанный криминал, оборзевший от чувства собственного превосходства над законом, как земным, так и небесным. Ненавижу! Карать! Жечь каленым железом! Не колеблясь ни секунды, я переложил ручку управления. Потерпите чуток, пацаны, задержусь всего на пару минут…

Заложив крутой вираж, «Грач» помчался на второй круг. У меня двести пятьдесят осколочных снарядов в пушке, на подвеске блоки с неуправляемыми ракетами и четыре пятисоткилограммовые бомбы. Кто-то решил, что вооружение дежурного звена должна быть именно таким. В общем-то, угадал. Набор для битвы в горах подходящий, и, значит, найдется чем «порадовать» моих неизвестных «друзей».

От пушки и НУРсов пришлось отказаться. Они понадобятся на заставе. А вот бомбы… бомбы — это как раз то, что нужно! Богатый опыт Афганской войны мигом подсказал план действий. Хищно осклабившись, я подкорректировал курс, так, чтобы выйти на караван сбоку, перпендикулярно к пастушьему автобану.

Очевидно, бандиты смекнули, что кружащий в небе штурмовик не испытывает к ним нежных чувств. Как тараканы они кинулись в рассыпную. Кто катился вниз по крутому каменистому склону, кто скинул мешки и припустил вскачь по тропе. Один джип попытался развернуться, да так и застрял, надежно закупорив пути отступления.

Пустая суета. С хладнокровием удава, сжимающего горло кролика, я взял на прицел скалу, расположенную метров на двадцать выше тропы. Сброс! Самолет слегка качнулся, освобождаясь от двух полутонных толстух, которые голодными акулами помчались по волнам небесного океана.

Промахнуться невозможно. Я никогда не промахиваюсь! Бомбы впечатались точно в намеченное для них место. Тонна взрывчатки это не шутка! Тонна взрывчатки может снести целый квартал, ну или скалу размером с квартал. И я не просчитался. Не знаю, сколько уж там тысяч тон породы ухнуло вниз, но добрых полкилометра тропы вмиг перестало существовать. А впрочем нет, где то там, глубоко под землей, она по-прежнему извивалась и по ней по-прежнему шел караван с наркотиками. Только вот и бандиты, и лошадки, и дорогие японские внедорожники теперь стали плоскими и скользкими. Они мигом переселились в другой мир. Лучший или худший не знаю, но уж точно не наш. Ну, что ж пускай теперь там они попробуют найти себе таких же плоских клиентов.

Расправившись с наркоторговцами, я не испытал радости или удовлетворения. Даже наоборот, в душу заползло свербящее гаденькое чувство вины и сожаления. Все-таки убить человека — не высморкаться. Это на войне привыкаешь к смерти. Как поется в песне: «То ли мы, а то ли нас». И это «то ли» повторяется каждый божий день. Но сейчас не война. Уже много лет как не война. И стрелял я, последние лет так пятнадцать, по большей части по мишеням. Рвал в куски бочки и старые грузовики. А тут все-таки живые люди… Может, я ошибся, может, должен был поступить как-то иначе?

Раскис, тряпка! Я в сердцах двинул себя по шлему. Кого пожалел?! Мразей, подонков без чести и совести. За медную монету они перегрызут глотку каждому, в том числе и тебе. Так что молодец, Виктор Петрович! Подкрепление к бандитам у заставы теперь уж точно не придет.

Мысль о погибающих пограничниках подействовала как хлыст на скаковую лошадь. Разогнав самолет до девяти сотен, я помчался в сторону одинокого дымка, подымающегося у подножья извилистого горного хребта. Это не лесной пожар и не костры пастухов. Это… Я точно знал, что это такое!

Мой «Грач» облизывал каждую кочку. Высота сто метров. Выше подниматься нельзя, исчезнет эффект внезапности. Бандиты забьются во все щели, потом, попробуй, выкури их оттуда.

Заставу или вернее то, что ранее именовалось заставой, я увидел издалека. С грузинской стороны ее не закрывали ни горы, ни лес. Несколько разрушенных дымящихся бараков, покореженная наблюдательная вышка, черные подпалены выжженного кустарника и травы. Оазис смерти в море нетронутой первозданной природы. Кстати, что касается природы… Склоны вокруг заставы зеленели густой сосновой порослью. Погранцы вырубили ее по периметру вдоль проволочного заграждения, однако, метров через тридцать деревья вновь смыкались сплошной изумрудной стеной. Ошибка! Опасная ошибка! Как можно было оставить закрытые для наблюдения участки в непосредственной близости от расположения части?! Это ведь первоклассный плацдарм для штурма! Противник имеет возможность скрытно подобраться к объекту буквально на бросок гранаты.

Так и есть! Я даже не удивился, когда среди хвойных ветвей сверкнули вспышки выстрелов. Как не дико, но я был рад этому смертоносному салюту! Значит, успел! Бой продолжается! Пацаны еще живы! И кто знает, может, радист Артем все-таки увидит свою мать.

От накативших мучительных воспоминаний я взвыл как от пытки. Рука сама собой выжала ручку управления, заставляя штурмовик опустить свою тупую хищную морду. Соснячок, из которого палили по заставе, мигом прыгнул в прицел, и я, не колеблясь ни секунды, дал залп.

Небо под крыльями взорвалось морем огня, когда кассеты выплюнули два десятка затаившихся в них ракет. Ревущие молнии ударили точно в цель. Через мгновение гектар леса, нависающего над заставой, превратился в добросовестно перепаханное колхозное поле. Не думаю, чтобы там кто-нибудь выжил.

Готово, одну сторону вроде как вычистили,— сказал я себе. Самое время заняться другими.

Низко промчавшись над пожарищем, я взял ручку на себя. Скользя вдоль вздымающегося к небу крутого склона, самолет взвился в вертикальную свечу. Левый разворот под облаками и снова крутое пике. Не люблю я такие качели, но что поделать. Уйти на круг — непростительное легкомыслие. Кружить — значит безалаберно тратить драгоценное время. Я страшно боялся, что уцелевшие контрабандисты опомнятся и немедленно кинутся в атаку. Даже если и не прорвут оборону, то залягут так близко от позиций пограничников, что я не смогу стрелять. Риск накрыть своих будет слишком велик.

Спешно выбирая новую цель, я падал вдоль склона горы. Вон тот чахлый подлесок к востоку от заставы идеальное место для позиции миномета. Система наведения уже держала рощицу на прицеле, когда в переднем правом секторе вдруг вспыхнула маленькая огненно-рыжая звездочка. Оттолкнувшись от земли, она с бешеной скоростью взвилась в небо, прямехонько мне наперерез. Сердце екнуло. Дьявольщина, зенитная ракета! Выпустили в бок с дистанции всего в шестьсот, в лучшем случае семьсот метров. Маневрировать и отстреливать инфракрасные ловушки уже поздно. Остается лишь одно… Рука нащупала рычаг катапульты.

Что жить хочешь, уважаемый Виктор Петрович? В этом ты не оригинален. Пацаны внизу тоже хотят! И ты был их единственной надеждой. Словно обжегшись, я одернул руку. Ты зачем сюда прилетел? Помогать, выручать? Так помогай и выручай, черт тебя подери!

Сцепив зубы, я развернул самолет навстречу ракете. Рискованно, но шанс есть. Один крохотный шанс!

Как в замедленном кино я наблюдал за приближающейся огненной точкой, вслед за которой тянулся белый дымный шлейф. Ракета подныривала под меня, словно норовила ударить «Грача» в брюхо. Э, подруга… что это ты надумала? Двигатели я тебе не дам! Лучше попробуй вот это! Рывком я бросил самолет вниз, подставляя под удар пилотскую кабину.

От взрыва помутилось в голове. Почудилось, что я очутился внутри огромного церковного колокола, стонущего от набатных ударов. Штурмовик тряхнуло так, будто он с ходу влетел в бетонную стену. Бетон устоял, а «Су» как резиновый мячик отшвырнуло высоко вверх. Машина задрала нос, вот-вот собираясь кувыркнуться через левое крыло.

— Стоять, Зорька! Куда это ты намылилась?

С бешеной радостью я осознал, что цел и невредим и что двигатели продолжают гудеть в обычном штатном режиме. На счастье ракета оказалась чахленькая, или наша «Стрела» или американская «Ред Ай». Титановая броня кабины устояла, и теперь оставалось лишь укротить испуганный самолет.

Это я мигом, это я умею. Обуздать штурмовик у меня заняло всего несколько секунд. Двадцати пяти летний опыт это вам ни хухры-мухры. Выбирался и не из таких передряг! Выбирался и никогда не давал спуска своим обидчикам.

Точку пуска ракеты удалось просчитать. Приблизительно, конечно, но и этого пока хватит. Попробую, как говорится у блатных, взять бандитов на понт. Сказано, сделано. «Грач» пулей понесся навстречу невидимому пока врагу. Пусть стрелок думает, что обнаружен и трясется от страха. Когда за тобой… ни за кем-то там, а именно за тобой, охотится увешенный бомбами воздушный монстр, нервы сдадут у кого угодно. Не думаю, что внизу супер-пупер профессионал. Скорее мелкая сошка, привыкшая безнаказанно гадить исподтишка. Такая гнида наверняка обложается. Сотворит какую-нибудь глупость: не целясь пульнет ракетой, а может даже и побежит. Вот тут-то я его, голубчика, и прищучу.

Перебирая варианты, я взглядом выискивал укрытие проклятого зенитчика. С открытого места стрелять не будешь, вмиг засекут. Из-под деревьев не прицелишься. Остается кустарник или какие-нибудь крупные валуны, за которые можно юркнуть после того, как ракета вышла из пусковой трубы. В зоне поиска, которую я себе наметил, подходящих каменных глыб не было, а вот кустарник… Точно, кустарник есть, невысокий такой, с воздуха можно принять за буйные заросли какого-то бурьяна.

Только я наладился пощупать его из пушки, как краем глаза засек взрыв. На заставе в воздух взвился огненный гриб. За ним второй. Юркими ящерицами скользнули зловещие тени. Вот, и допрыгался! Атака! Чего боялся, того и дождался.

Само собой зенитчика выкуривать не стал. Дал наугад одну короткую очередь для острастки и сразу ушел. Скорее вниз, бандиты не должны ворваться за ограждение.

Времени в обрез. Напор атакующих будет безудержным и остервенелым. Мой первый залп существенно подорвал их силы и лишил всяких шансов на победу. Но бандиты не ушли. Наоборот, очертя голову, снова бросились на штурм. И что сие значит? А то и значит — для них это последний и решительный бой. Или пан или пропал.

Лучше бы пропал! Без промедлений я отправил вниз оставшиеся две пятисотки. Естественно, это не оружие против атакующей пехоты. Такими бандурами обычно крушат доты и бетонные бункера. Однако особенно выбирать не приходится. Как говорится, что имею, тем и поимею.

Куда угодили мои гостинцы посмотреть так и не удалось. Пришлось спешно уходить от скал, которые с бешеной скоростью неслись мне навстречу. Да, это тебе не родные бескрайние степи! В войне здесь участвуют три противоборствующих стороны — мы, они и горы.

С трудом удалось отвернуть. Каменистый склон прыгнул куда-то влево и вниз, отпуская «Грача» в его исконную стихию — высокое синее небо. Хорошо! Даже стало легче дышать. Ну, вот, вдохнул и ладушки! Теперь гони вниз! Делай то, что полагается.

Огромные дымящиеся воронки заметил сразу, еще с высоты. Бомбы легли гораздо ближе к заставе, чем я рассчитывал. Взрывная волна начисто смела два ряда колючки, открывая бандитам чистую дорогу внутрь. Хреново! Очень хреново! Я тут же приготовился открыть огонь из орудия. Ведь кроме меня закрыть эту прореху больше некому.

Прицел скользил по почерневшей траве, вывороченным столбам ограждения и деревьям, словно скошенным гигантской косой. Я судорожно искал цели, но не находил. На сцене кровавого театра остались лишь актеры, чертовски талантливо играющие мертвецов.

Все! Кончено! Я понял это внутренним чутьем. Две полутонные машины смерти сделали свою адскую работу. Бомбы не только четвертовали полдюжины наркоторговцев, главное они сломили волю уцелевших. На миг заглянув в преисподнюю, людям очень захотелось жить. И они ушли. Наплевать на деньги. Жизнь ни за какие деньги не купишь.

Я развернул самолет и сделал над заставой один большой круг. Чутье чутьем, а вид драпающих наемников стал бы неоспоримым доказательством полной и окончательной победы. А вот и они! Два десятка «милых» ребят в армейском камуфляже врассыпную трусила вглубь грузинской территории. Догнать бы и поквитаться… Но нет, лучше посмотрю что там у погранцов. Не факт, что все плохие ребята ушли. Кое-кто из самых упрямых или из самых лютых мог и затаиться где-нибудь неподалеку. Всего один такой гад со снайперской винтовкой может натворить еще тех дел.

Но нет, вроде бы все спокойно, ни вспышек выстрелов, ни пыльных смерчей от разрывов. Активность с обеих сторон полный ноль, как будто внизу больше не осталось живых.

Только я об этом подумал, как засек движение. Одинокая фигура отделилась от стены полуразрушенной казармы и поплелась к центру изъеденного воронками плаца. Человек едва держался на ногах. Автомат он волочил за собой, словно это был детский сломанный автомобильчик на коротенькой веревочке. Сделав не более десяти шагов, солдат споткнулся и упал. Сил, чтобы продолжить путь, у него уже не было. Все, что он смог, так это встать на колени и поднять одну руку. Он не махал. Он просто держал ее высоко поднятой над головой. Он будто тянулся ко мне для крепкого мужского рукопожатия. Да, браток, я бы и сам не отказался стиснуть твою мозолистую солдатскую пятерню. И не надо благодарности. Я сделал то, что должен был сделать. А разве может быть по-другому? Разве можно просто так забыть, перечеркнуть, стереть из памяти наше общее прошлое? Счастливое и горькое, сытое и голодное, мирное и затянутое пороховым дымом… прошлое, в котором мы были одной крепкой дружной семьей. Почему были? Я осознал, что воспринимаю этого человека внизу как брата или сына. Его жизнь сейчас стала для меня важнее всего на свете, наверное, даже важнее моей собственной жизни. Я все кружил и кружил над испепеленной заставой. Не знаю, кто был этот солдат, но я готов был растерзать каждого, кто хотя бы косо глянет в его сторону.

Уставившись на одинокую скорчившуюся фигурку, я терзался лишь одной мучительной мыслью — сколько же человек уцелело? Не хотелось думать, что передо мной последний из защитников заставы. Но как узнать? Связаться по радио? А кто ответит? Радист? Не думаю, он ведь тяжело ранен. Но, с другой стороны, бой закончился. Теперь все, кто остался в живых кинутся к самому ценному, что есть у маленького, затерянного в горах гарнизона. Связь! Связь — это надежда, это помощь, это жизнь.

Без промедления я щелкнул переключателем радиостанции. Прибор ожил и тут же обрушил на меня бешеную скороговорку слов. Переговоры пилотов! Знакомые голоса и позывные! Неужели! Я задохнулся от радости. Наши! Они в воздухе! Они спешат мне на помощь!

— Припозднились вы что-то, мужики! Пришлось тут все расхлебывать самому.— Я пытался говорить ровным голосом, но он то и дело срывался в идиотское хихиканье.

— Петрович, это вы? — в наушниках послышался знакомый голос моего воспитанника.

— Я, пятый, а кто же еще? — Мне очень не хотелось омрачать радость встречи тягомотными нравоучениями, но выволочку этот шалопай заслужил.— Сколько раз можно повторять, в воздухе использовать только позывные!

— Мы на подходе. Отчетливо виден дым пожара.— Петрик словно не расслышал моего нагоняя. Голос его нервно подрагивал.— И еще, Петрович… у нас проблема.

Что еще там стряслось? В моих венах продолжал бурлить адреналин. Радость победы переполняла душу и заставляла чувствовать себя могущественным и несокрушимым богом войны. Какие еще, к дьяволу, могут быть проблемы?! Я помог россиянам в борьбе с наркоторговцами. Благое дело, можно сказать, мирового масштаба. Мы победили! А победителей могут пожурить, но уж точно не судят.

— Соколы, ждите, сейчас перейду на ваш эшелон.

На прощание я покачал крыльями пограничнику и резко пошел в набор высоты. При первой же возможности вызову российские ПВО и сообщу о нападении на заставу. А может наши уже сообщили?

— Рассказывайте, что там стряслось? — черные точки трех штурмовиков стали видны на глаз.— Э, вы что, оглохли? — тишина в эфире меня больше злила, чем озадачивала.

— Нас отправили на охоту,— в разговор вмешался другой голос, в котором я безошибочно узнал майора Анатолия Хватова. Наверняка именно ему поручили возглавлять группу.

На охоту? На губах сразу почувствовался едкий привкус досады. Значит, они прилетели совсем не ко мне на подмогу. Значит, им поставлена другая задача. Но почему группа оказалась в этом квадрате? Ага, знаю! Наверняка гоняются за караваном. Представляю их рожи, когда выяснится, что дело уже сделано, причем сделано в лучшем виде.

Наши самолеты сблизились настолько, что казалось будто я различал силуэты летчиков под прозрачными фонарями пилотских кабин. Сейчас я развернусь и лягу на параллельный курс, а затем все вместе… Что-то кольнуло глаз, словно в него попала поднятая ветром песчинка. Что-то было не так. Что-то с самолетами. Несколько долгих мгновений я безрезультатно пялился на знакомые силуэты трех «Сухих». Что же? Что?

Прозрение пришло как только взгляд коснулся держателей навесного вооружения. Пустые, почти все пустые! Ни бомб, ни подвесных пушечных установок, ни кассет с НУРСами. Лишь под каждым крылом по одной изящной, тонкой как игла, белоснежной стреле. Глядя на их хищные стремительные силуэты, я слегка оторопел. Ракеты класса «воздух-воздух»! На кого, в черта, мужики собираются охотиться? Спросить не успел, Хватов опередил меня. Его сухой голос заскрежетал в моих барабанных перепонках.

— Семерка, слышишь меня?

— Слышу нормально.

Закончив разворот, я пристроился справа от группы. На высоте три с половиной тысячи метров мы двинулись вдоль российско-грузинской границы.

— Так что там у вас? — Мне надоели обгрызенные фразы и многозначительные вздохи. Я сгорал от нетерпения и любопытства.

— Нам приказали завалить…

— Кого?

— Тебя, семерка! — Хватов выдавил из себя ответ, как будто это было признание, вырванное под пыткой.

— Меня?! — Не удержавшись, я нервно хохотнул.— Да вы что, сдурели?

— Приказ четкий и однозначный. Без твоей головы, Петрович, нам хоть не возвращайся.

Ах ты мать твою за душу! Используя самые отборные перлы не нормативной лексики, я старательно сжигал в себе ярость и боль. Это сложно, очень сложно. Ведь выходит, я приговоренный, стоящий под дулами расстрельной команды. Господи, боже мой, но как же так! Ведь всего минуту назад я считал себя героем! И вдруг бац, мир перевернулся, сошел с ума. Из грязи да в князи… вернее даже не так, еще круче — из князи да в покойники! Почему? Кто судил меня? Кто вынес смертный приговор и за что?

Неожиданно пришло озарение. В памяти всплыли слова: «Приказы здесь отдает генерал Патерсен. Он здесь начальник, командир, царь и бог». Ах, вот оно что! Вот откуда, значит, растут ноги. Янки заимели зуб на неожиданного союзника России. Это логично. Но не круто ли взяли? Я же не бумажная салфетка, которой можно подтереть жопу! Я заслуженный украинский летчик. Мое слово, мой авторитет еще кое-что значат. Мы еще посмотрим кто кого!

— Соколы, на связь! — во мне вновь взыграл боевой дух.— Я кажется придумал.

— Семерка, что делать-то будем?

— Я стрелять не буду! — категорично заявил вмешавшийся в разговор Петрик.

— Не дрейфь, пятый! Не придется тебе стрелять. Возвращаемся на базу. Все вместе.— Своим уверенным голосом я старался успокоить товарищей. Представляю, как их сейчас колотит, как пусто и тревожно в их душах.

— Нам запрещено. С тобой, семерка, запрещено. Если не выполним приказ, обещали отдать под трибунал. Всех троих.

— Плюнь и разотри! Американцы не могут нам угрожать, мы граждане другой страны, солдаты другой армии.

— Семерка, все хуже, чем ты думаешь.— Хватов тяжело дышал. Ему словно не хватало кислорода.— Приказ пришел от наших, причем с самого верха.

Вот этого я и боялся! Не хотел верить. До самого последнего момента гнал от себя эту мысль, как отвратительную, изъеденную лишаями собачонку. А она нет, все-таки изловчилась и вцепилась мне в самое горло.

— Но как же так? — вздох негодования и вместе с тем отчаяния вырвался сам собой.

— Семерка, америкозы рвут и мечут. Говорят, ты раскатал группу их советников, инспектировавших пограничные блокпосты. Наши оранжевые политики, естественно, обгадились со страху и мигом кинулись ублажать дорогих союзничков. А это, сам понимаешь, можно сделать лишь одним способом.

Господи! В голове у меня помутилось. Что я натворил? Как мог ошибиться? Лица американских офицеров, с которыми успел познакомиться здесь, в Грузии, калейдоскопом замелькали перед мысленным взором. Возможно их кровь на моих руках. Страх и ужас! Сперва смеялись и бражничали за одним столом, а потом я их всех…

Стоп, Витек! Не сходи с ума! Это психоз, истерика. Живы твои заокеанские собутыльники, живы и здоровы. Ну а те, кого ты размазал по кавказским скалам… Тут еще надо посмотреть, что за советники такие были. Как оказались в то самое время и в том самом месте, где бушевала кровавая заваруха. Совпадение? Может быть. А может и нет. Может кто из предприимчивых янки и впрямь подключился к опиумному бизнесу.

Что толку задавать вопросы, если ответа на них не найти? Не дадут тебе отыскать ответ. Если пацаны и пощадят, то на земле не отмажешься. Как миленький пойдешь под суд. Юридически ты, господин хороший, совершил убийство, причем убийство лиц, находящихся при исполнении служебного долга. И за это тебя по головке не погладят. Ни на родине, ни в любой другой стране. Ты, Виктор Петрович, теперь преступник международного калибра.

Вдруг мне стало так мерзко и противно, что захотелось блевать. Я большой и сильный человек, старый солдат… однако самые радужные перспективы которые намечаются впереди — это тюремная камера на всю оставшуюся жизнь. Со всякими отбросами буду драться за миску супа, отстаивать место на нарах, охранять девственность своей задницы, а по ночам старым затравленным волком выть на луну. Нет уж, это не по мне. Лучше уж смерть!

Смерть! Меня передернуло словно от разряда дефибриллятора. Я не хочу умирать! Я не так уж стар и еще полон сил, чтобы умереть! Вмиг забылись все прегрешения, совесть умолкла как будто в рот ей заткнули плотный кляп. Когда спасаешь собственную шкуру, не думаешь о содеянном. Для тебя существует только настоящее, и ты что есть духу бежишь, жадно упиваясь каждым прожитым мгновением.

Рука судорожно переложила рукоять управления. Куда? Не знаю. Шмыгнуть куда-то в сторону. Бежать, оторваться от преследования, а дальше посмотрим. Скорее всего через границу, в Россию. Где-то в глубине серого вещества все еще жили старые штампы: Россия — матушка, она сбережет и сохранит.

Конвой даже не прореагировал на резкий разворот моего «Грача». Почти целую минуту они продолжали безмолвно идти прежним курсом. Спасибо, ребята, пожалели…

— Преследовать, отрезать от границы! — приказ Хватова отточенным лезвием резанул эфир.

Фигушки, никто никого не пожалел! Мужики опешили от наглости старого пердуна и только.

— Петрович, остановись. Мы не можем дать тебе уйти,— майор скорее просил, чем приказывал.— Что ты творишь?! Переговоры прослушиваются, на радарах мы все как на ладони. Никто не поверит…

Я не дал Хватову договорить:

— Что ты предлагаешь? Спокойно ждать пока вы меня грохнете?

Группа села мне на хвост. Я словно чувствовал на затылке маленькие красные точки от лазерных прицелов. Электроника сейчас вводит данные моего самолета в боеголовки ракет. Все, что останется пилотам — это просто нажать кнопку. Знать такое — мало приятного.

— Семерка, будь что будет, пошли на базу! Пусть там с тобой разбираются.

Родной аэродром. Еще несколько минут назад я сам предлагал лететь туда. Но сейчас… Сейчас появился выбор: либо тюрьма на родине, либо свобода на чужбине. Не трудно догадаться к какому варианту я склонялся. Пусть у меня не будет дома, денег, друзей, будущего, но я буду жив и свободен.

Решение принято, ну а теперь остается маленький пустячок… так, сущая безделица — оторваться от трех боевых самолетов. Мои шансы равнялись бы нулю, начнись эта гонка километров за сто от границы. Но заветная пунктирная линия совсем близко, только поднажми…

— Семерка, отверни или буду стрелять! — в голосе Хватова появился металл. Для себя он принял решение и больше не собирался со мной сюсюкаться.

Ладно, пусть так. Теперь мы враги. Ну, может, не враги, но противники это уж точно. Есть такое выражение: обстоятельства сильнее нас. Вот сейчас как раз тот самый случай. Он не хочет убивать меня. Я не хочу убивать его, но мы все равно будем драться. Так вышло, так велят эти самые проклятущие обстоятельства.

Первое, что я сделал, так это сбросил пустые, бесполезные сейчас пусковые блоки для неуправляемых ракет. Аэродинамика самолета резко улучшилась, он стал более управляемым и вертким. Отлично! Вот теперь самое время спрыгнуть с лазерного поводка. Я взял рукоять на себя и с бешеной перегрузкой взмыл ввысь. Быстрее на вертикаль. Не думаю, что за мной пойдут. Не слетаны они так, чтобы заниматься групповой акробатикой.

Когда небо слева расчертили огненные трассы, я понял, что очень ошибался. Кто-то все же пошел. Наверняка Хватов, он самый опытный и бывалый. Опыт опытом, а стреляет хреново. Такое впечатление, что метит в моего невидимого ведомого, идущего в пол сотне метров слева. Ну ладно, не буду же я дожидаться пока Толик пристреляется. Прямо с вертикали ушел на вираж, а затем сорвался в крутую бочку. А ну, приятель, повтори, если сможешь! Хватов не рискнул. Фигура, на которую он сподобился, походила на очень крутую горку, после которой его самолет зашвырнуло на полтора километра вверх. Вот и хорошо, полетай там, под облаками. А мы уж как-нибудь у самой землицы…

Слева опять ударила трассирующая очередь, а вслед за ней эфир содрогнулся от панического вопля Петрика:

— Стой, Доц! Не стреляй!

После того, как огонь стих, захлебывающийся голос Женьки обратился уже ко мне:

— Семерка, р-р-ради Х-христа отверни!

Никогда не слышал, чтобы Петрик заикался. Да еще это старорежимное «ради Христа». Я опешил. Хотя опешил, это слабо сказано. Я содрогнулся от ужаса. Господи, боже мой, что должен чувствовать человек, когда его заставляют стрелять в наставника, друга, почти отца? Одиночество, растерянность, паника. Он на грани. Он может сорваться. Еще чего доброго кинется меня защищать. Вот это уже совсем ни к чему! Я наделал глупостей, но ни за что не позволю своему воспитаннику их повторить. Что ж, определенно со всем этим пора заканчивать, и как можно скорее.

Граница была уже почти под нами. Хотелось просто кинуться через нее. Не оглядываясь, не задумываясь о том, что было или будет. Можно конечно, но остается шанс, что вслед за мной на чужбину отправится стайка быстрокрылых белоснежных птичек, которым так по душе горячее дыхание моего самолета. Да и Петрик может выкинуть какой-нибудь фортель. Нет, уходить я буду так, чтобы у врагов исчезла всякая возможность целить мне в спину, а у друзей отпала всякая нужда мне помогать. Пусть и те и другие со спертым дыханием произнесут: «Это настоящий дьявол, его просто невозможно сбить!»

Пляску дьявола я начал резко и решительно. Мама моя, что я творил! Связки фигур высшего пилотажа следовали одна за другой. В меня не то, что невозможно было попасть, за мной сложно было проследить. Закончилось представление уже на российской территории. Может мне показалось, но как говорил лучший воздушный ас советского кинематографа капитан Титоренко, он же Маэстро: и небо тут голубее, и земля зеленее… Даже воздух в кислородной маске стал хмельной и сладкий. Этот пьянящий воздух свободы!!!

Визг системы предупреждения об облучении прозвучал как гром среди ясного неба. Радиолокационный луч! В меня железной хваткой вцепилась неизвестная станция слежения. Нет, это не Хватов. На штурмовиках нет локаторов. Это с земли — услужливая электроника мигом подсказала пеленг радиолокационной станции. Это русские.

Черт, я и не предполагал, что их точки так близко к границе. Плохо, очень плохо. У грузинов тоже есть «Су-25». А учитывая нынешнюю, весьма напряженную политическую обстановку, россияне долбанут по нарушителю даже не потрудившись установить радиоконтакт. Боевой самолет, нагло рвущийся через границу, это вам не шутка!

Нужно связаться! Немедленно связаться! Я потянулся к радиостанции, но вместо того, чтобы переключится на нужную частоту, резко отдернул ладонь. Поздно! Я почувствовал это, как кошки чувствуют землетрясение. Нутром, подкоркой головного мозга, телепатическим контактом или еще бог знает чем. Обеими руками вцепившись в ручку управления, я бросил самолет в какой-то немыслимый вираж. Бешеная перегрузка. Мне показалось, что «Сухой» даже застонал. А может это не от тяжести, выламывающей широкие крылья, может это от кровоточащих ран, которыми вдруг покрылось его сильное, расписанное камуфляжем тело? Прости, друг, не успел я… Подранили тебя. Зенитки они, заразы, умные, как вцепятся…

Небо вокруг пылало от росчерков зенитных снарядов. Воздух песочило как минимум две установки, и жив я оставался только благодаря бешеной скорости и сложной для наведения траектории. Но долго так продолжаться не может. Электроника высчитает оптимальные параметры огня и прикончит меня. А если внизу «Тунгуски», то в спину мне отправятся еще и ракеты. Тянуть не стал, врубил помехи и пулей кинулся назад, туда, откуда пришел.

— С возвращением, семерка,— слова Хватова стали голосом из прошлого.— Как они тебя, а? Граница на замке.— Майор говорил без всякого злорадства, даже наоборот с сочувствием и сожалением.

— Сам виноват. Следовало сперва предупредить.

— Не поверят. Тут, знаешь, сколько уже всего было…

— Знаю.

Я заметил что снова лечу в окружении трех «Сухих». Хватов шел слева, а Петрик и Доценко справа и чуть позади. Вот я и снова в Грузии, а что дальше?

— Черт с тобой, пошли на базу,— Хватов повторил прежнее предложение. Только сделал он это как-то уж очень вымученно и неуверенно, а под конец добавил,— хотя на твоем месте…

То, что не досказал майор, я прекрасно понял. К моим преступлениям добавился еще один смертный грех — измена родине, отягощенная попыткой угона боевого самолета за границу. Ни силен я в юриспруденции, но на мой взгляд обвинение серьезнее некуда. Хотя если честно, мне совсем не было страшно. Мне было все равно. Внутри сгорел какой-то невидимый предохранитель, и все чувства и эмоции как отрезало. Только одна бесконечная пустота… и усталость. Сейчас бы забыться и уснуть. Мне так хорошо в этом высоком синем небе. Здесь я свой. Здесь все просто и понятно. Законы полета — вечные и неизменные. Заучи один раз и они не подведут до конца твоих дней. С людьми же совсем по-другому. Наш мир изменчив и взбалмошен. То, что казалось понятным, правильным и незыблемым, может вмиг превратиться в бесполезный, никому не нужный хлам. Понятия честь, совесть, долг, Родина вроде как и остаются, но только со временем почему-то приобретают некоторый нездоровый оттенок, словно пылью покрываются. Если честь, то не такая, что пулю в висок. Если совесть, то она может и помолчать. Если Родина, то какая из двух или даже трех.

Ну, а как же быть, если ты не можешь или не хочешь меняться? Если правила для тебя устанавливаются один раз и на всю жизнь? Ответ напрашивается сам собой. Ответ простой и очевидный, прагматичный и жестокий — с этим миром, старик, тебе, увы, не по пути.

Я обессилено обмяк в пилотском кресле, содрал с лица раздражавшую дыхательную маску, а затем слегка прибавил скорости.

— Толя, слышишь меня?

Хватов буркнул что-то нечленораздельное, давая понять, что слышит.

— Я отойду на пару километров. Потом стреляй или лучше бей ракетой. Смотрите, сами не угодите под мои обломки.

Хватов несколько секунд молчал. В эфире слышались лишь непонятные булькающие звуки, похожие то ли на всхлипы, то ли на вздохи.

— Витя, ты вряд ли умрешь сразу,— наконец прохрипел он севшим голосом.

Да, об этом я не подумал. Ракета развалит самолет, уцелеет лишь кабина. Катапультироваться я не захочу, а значит, внутри бронированного гроба мне предстоят жуткие мгновения беспорядочного падения, наполненные безумием и ужасом. Это первое. Ну, а второе… второе — лукавит майор. Просто не хочет брать грех на душу. Я понял, он и раньше-то стрелял совсем не по мне. Так, палил куда попало, в белый свет как в копеечку.

Что ж, если хочешь что-то сделать, сделай это сам. Я глянул по сторонам. Горы спокойно и величественно плыли под крыльями самолета. Они были поддернуты дымкой первых сумерек, от чего казались слегка расплывчатыми, словно написанными акварелью по мокрой бумаге. Вершины самых высоких цепляли заходящее солнце, от чего они и сами обзавелись сияющими огненными ореолами. Красота! Люблю я горы. Жаль, что по большей части глядел на них сверху через толстое бронестекло пилотской кабины. А, может, стоило заняться альпинизмом? Чтобы взобраться на самую высокую вершину. Я бы сидел там, и весь мир был бы у моих ног.

Когда сияющий золотом горный пик вырос прямо по курсу, я не отвернул. Выкрикнул «Прощайте, мужики!» и выжал из двигателей полную мощность. За миг до удара я закрыл глаза и подумал «Этот дрянной старый сон… Говорил же, денек сегодня будет ни к черту».

перейти вверх